НЕМНОГИЕ жители Орехово-Зуева поверят, услышав, что их землячка известна на всю Германию, да что там Германию – на всю Европу и за её пределами! Теперь к списку знаменитостей, которыми гордится наш город, – актёрам Виктору Сухорукову и Александру Цуркану – присоединилась Людмила СЛЕПНЁВА, незаменимая солистка Немецкого национального театра Манхайма. Ей рукоплещут все театры Старого Света. Людмила страшно занята – постоянно в разъездах, на репетициях. Но для «Орехово-Зуевской НЕДЕЛИ» знаменитая певица нашла время. Людмила рассказала свой секрет, как маленькая девочка из подмосковного городка стала звездой немецкого театра, а также какой опыт русской школы ей пригодился за рубежом.

Справка «НЕДЕЛИ»
Людмила СЛЕПНЁВА, заслуженная артистка России, ведущая солистка хора Минина и театра Станиславского и Немировича-Данченко, лауреат международных конкурсов, незаменимая солистка Немецкого национального театра Манхайма. В её репертуаре – более 50 главных ролей в известных музыкальных произведениях.



Есть шутка о том, как однажды детей разного возраста спросили, что такое опера. Самым популярным ответом был: «Опера – это когда толстая тётя много, громко и непонятно поёт, а потом умирает». У вас так же?
В этой шутке почти всё – правда. На самом деле все мои героини в конце умирают либо от болезни, как Травиата и Мими в «Богеме», либо кончают с собой: Тоска, мадам Баттерфляй, Леонора из «Трубадура». Либо их убивают, травят, либо, несмотря на всё случившееся, они должны жить дальше. У всех оперных героинь трагическая судьба, потому что именно трагедия лежит в основе оперы.



Стать оперной дивой – мечтала ли об этом маленькая девочка из провинциального городка Орехово-Зуево?
Всё началось в советское время, когда кружки в Доме пионеров и ДК текстильщиков были бесплатными. Моя мама, например, до моего рождения играла на кларнете в симфоническом оркестре в этом ДК.
В детстве мне очень хотелось быть балериной, но в балетный кружок меня не взяли. Пела я всегда. Самые первые мои воспоминания – это когда ещё в детсаду меня ставили на стульчик, и я пела. Тогда я решила стать артисткой оперетты: там поют и танцуют. Быть же оперной певицей мне совсем не хотелось. Я хорошо помню оперные трансляции по телевизору из Большого театра или из Кремлёвского Дворца Съездов, когда стояли те самые толстые тёти и, в прямом смысле, громко выли. Вот такой оперной певицей я никогда не хотела быть. Потом по телевизору увидела фильм-оперу «Царская невеста». Он произвел на меня сильнейшее впечатление. Я просто влюбилась в главную героиню, такую красивую и несчастную, я так плакала, видя, как она умирает. Тогда-то я и поняла: хочу быть здесь, каждый раз умирая вместе с моими героинями.

Но чтобы стать «царской невестой», необходимо было начать заниматься пением на профессиональном уровне. Когда вы стали заниматься?
Уроки пения начались в школе, в пятом классе. Кроме того, наш педагог Людмила Мирошкина руководила хором при Доме пионеров и отобрала туда несколько человек. Но ни я, ни мои одноклассницы совершенно не хотели ходить в тот хор. Тогда на нас оказали административное воздействие. Однажды директор школы выстроила всех в коридоре и отчитала: «Вы что, не хотите защищать честь нашей школы?!» Пришлось вернуться в хор, но все равно вскоре из нашего класса осталась там только я.
Постановкой моего голоса занялась Галина Анагорская – выпускница консерватории, преподававшая в вечерней школе Павловского Посада. Она завела меня в такие вокальные дебри, из которых я потом очень долго выбиралась. Немногие педагоги на самом деле знают, что можно и чего нельзя делать с учениками. Сегодня я точно знаю, что ученикам абсолютно не надо давать информацию о том, как у них устроен организм. Надо просто очень осторожно заниматься. Только система упражнений может научить их правильно петь.

Если в школе вам так и не привили истинный интерес к пению, то кому же все-таки удалось это сделать?
Девятый и десятый классы я училась в школе №4, где музыку преподавала Ольга Казовская. Она была молода, красива, прекрасно владела фортепиано и очень здорово исполняла романсы Глинки, Чайковского, Рахманинова, пела неаполитанские и русские народные песни. Все были буквально очарованы ею. Она обладала всеми достоинствами певицы: стройной фигурой, красивым голосом и, самое главное, обаянием, сиянием, лучившимся из её глаз. Казовская руководила вокальным ансамблем, в который меня тоже пригласила, и согласилась давать мне уроки пения. Мы много выступали и много побеждали на разных конкурсах. Достойно защищали честь школы.

Первое сольное выступление – обычно большой стресс для человека. Вы помните своё?
Ещё бы! Я вышла на сцену Дворца культуры, пианистка сыграла вступление – я не вступила. Она сыграла ещё – я опять не вступила. Потом я совершенно непонятно с какого места начала петь, находясь как в тумане. Я убежала со сцены, но продолжала наблюдать за концертом из-за кулис. Смотрела, как объявляют номера ведущие, как они себя ведут на сцене, как кто-то заботится, чтобы артисты перед своим выходом стояли в кулисах. Вот этот сценический хаос подействовал на меня наркотически. Именно тогда произошло своеобразное отравление – отравление сценой.





Вы учились в Москве. Трудно было поступить? С какими проблемами вы столкнулись?
Первый раз я поступала в Государственное музыкальное училище им. Гнесиных – меня не приняли. Год работала на 1-й ткацкой фабрике Орехово-Зуевского текстильного комбината и занималась в вечерней музыкальной школе. Второй раз поступала в училище им. Ипполитова-Иванова. Опять не приняли, но предложили пойти на подготовительные курсы. Я гордо отказалась. И тогда Ольга Казовская сказала, что надо обязательно поступить на эти курсы. Это даст мне некую фору на вступительных экзаменах в следующем году. Но надо было еще поступить. Казовская готовила меня к этому и за короткое время вытащила мой голос на более приличный уровень. Меня приняли, и теперь я жила в Москве, работала на 2-м Московском часовом заводе. Вставала в 5 утра, сначала штурмовала автобус, потом метро, чтобы доехать до работы. Вечером в такой же давке возвращалась и шла на курсы в училище. Изредка продолжала заниматься с Ольгой Казовской, давшей мне мощный внутренний толчок в овладении профессией.

Но вы всё-таки поступили?
Только на следующий год. Меня действительно приняли на первый курс училища им. Ипполитова-Иванова, но на экзаменах я получила самую низкую оценку – тройку. Голоса было мало, зато были целеустремлённость и огромное желание петь. В музыкальном училище моим педагогом стала Софья Рудницкая – выпускница консерватории. Однако она не пела в опере…

А это важно для педагога – петь?
Конечно. В идеале преподаватель должен не только петь в опере, но и самостоятельно преодолеть определённые этапы в работе. Рудницкая пела в областной филармонии, была очень музыкальной и, кроме того, обладала артистичностью. Она могла из каждого произведения сделать маленький спектакль, любой романс могла обыграть. А у меня с этим были большие проблемы: артистизмом не блистала и была ужасно зажата. Актёрскому мастерству я училась совсем немного в оперном классе училища. Руководил классом Борис Бабякин. В молодые годы он пел в оперном театре в Риге, потом перешёл в Московскую оперетту. Он очень часто повторял: «рррррработай». И ещё: «Если нечего делать на сцене, то ничего и не делай, нужно просто талантливо стоять». Как потом выяснилось, это как раз самое трудное. Настоящий педагог – это тот, который пел на оперной сцене. Бабякин был прекрасным педагогом и режиссёром. Показы оперного класса проходили всегда при переполненном зале – как говорится, «висели на люстрах», настолько его выступления были интересны.

Начало оказалось трудным. Но это только училище, хоть и одно из лучших в стране. Куда вы отправились учиться дальше?
После окончания училища я пыталась поступить в Московскую консерваторию, но там мне посоветовали пойти в ГИТИС. От регулярных занятий голос развивается, хотите вы этого или нет, и чем больше он растёт, тем больше у вас проблем. Без правильной техники пения и дыхания голос начинает сам себя разрушать. Что и произошло со мной на последнем курсе училища. В ГИТИС меня не взяли. Режиссёр, набиравший курс, сказал, что не понимает моего амплуа: кто я – героиня или субретка (комическая актриса второго плана). А я и сама не знала: читала драматические и комические монологи, танцевала цыганочку и сарабанду, пытаясь быть универсальной, какой сейчас и являюсь, но тогда нужно было конкретное амплуа.





И снова неудача. Когда же началась настоящая вокальная деятельность?
Действительно, я оказалась не у дел, но в результате я поступила в Камерный хор Минина. Этот хор был тогда очень популярным и знаменитым. Попасть туда было почти невозможно, брали только самых лучших певцов и поющих дирижёров-хоровиков. Но меня взяли. Окончательное музыкальное образование я получила у Владимира Минина. По сути, он мой первый педагог вокала, потрясающий музыкант, интерпретатор. Он учил нас не только дышать – петь со смыслом, интонировать, окрашивать звуки в зависимости от содержания. Он всегда повторял: «Только строгого учителя вы будете помнить и всегда будете ему благодарны». Это на самом деле так, вскоре я стала одной из солисток хора. Правда, я больше развивалась как музыкант, а не вокалист, поскольку сольной работы в хоре мало. Мы пели в основном церковную и камерную музыку. Пели чаще на «piano», то есть очень тихо, поэтому оперный голос никак не мог развиваться. В этом хоре я провела 11 лет.

Опыт работы в хоре привёл к чему-то конкретному?
Он позволил мне стать студенткой вечернего отделения института им. Гнесиных. Мы очень много с хором гастролировали, и учиться было тяжело. Но для меня было важно петь. В итоге я не посещала оперную студию института, поэтому в дипломе у меня нет квалификации «оперный певец», а только «концертный певец и преподаватель пения». Но, к счастью, в оперных театрах никто не спрашивает диплома.
Параллельно с институтом я занималась в вечерней музыкальной школе в Москве, что типично для вокалистов: мы вечно бегаем по разным педагогам в надежде чему-нибудь научиться. Но однажды муж сказал мне, что занятия вокалом без участия в конкурсах – это несерьёзно, мы должны поучаствовать в каком-нибудь из них. Решили поехать в Испанию сразу на два конкурса. Один – очень знаменитый, имени Франсиско Виньяса в Барселоне, а за ним через две недели – в Бильбао. Результатом выступления в Барселоне стали вторая премия и серебряная медаль.

Но как вам удалось победить, если, как вы говорите, ваши успехи к тому времени были средними?
Случайность! Благодаря камерному хору я умела петь красиво на «piano», и, к моему счастью, в жюри не поняли, что на «forte» я петь совсем не умела. А также среди членов жюри не было никого из нашей знаменитой вокальной мафии.
А если серьёзно, я бы никогда ни на одном конкурсе не получила премии, если бы не познакомилась с таким педагогом, как Виктор Емельянов, создателем собственной вокальной школы. Он выпустил две книги по своей методике, я была, как он сам сказал, его первой московской ученицей. Благодаря его упражнениям я встала на правильные рельсы. Помню, как он удивился, когда я ему рассказала спустя какое-то время о своих достижениях. Видимо, моё положение было настолько плохо, что мало кто верил в мои успехи. Его упражнения – волшебные. Я призываю всех педагогов проглотить свою гордость, купить его книги и преподавать по его системе. Позже по методике Емельянова я шесть лет преподавала в институте им. Ипполитова-Иванова.
Кстати, после победы на втором конкурсе – в Бильбао, где я получила вторую премию, мне предложили через год спеть «Травиату» в театре «Арриага».

Вскоре после конкурсов вы попали в театр Станиславского. Как это произошло? Помогла победа за рубежом?
Мой супруг позвонил в театр и сказал, что я лауреат двух международных конкурсов, пела «Травиату» в Испании, и спросил, не хотят ли они пригласить меня на прослушивание. Там вежливо отказали…
Мы тем временем продолжали давать концерты, много гастролировать. Потом познакомились с Элеонорой Беляевой – ведущей телепередачи «Музыкальный киоск». Вместе возили «Музыкальный киоск» по всей стране. На одном из концертов в Москве ко мне подошла женщина и сказала, что мне надо петь в театре. Я ответила, что попасть в театр очень сложно, почти невозможно. Позже она устроила мне встречу с режиссером Михаилом Дотлибовым в театре Станиславского. Перед прослушиванием режиссёр поинтересовался, что я хотела бы петь. Первое, что пришло в голову: «Ну, может быть, Татьяну в «Евгении Онегине»? Дотлибов вскрикнул: «Ну что вы! У нас уже шесть Татьян!» И предложил мне выучить Людмилу для новой постановки «Руслана и Людмилы». Так начались репетиции. Но в то время я продолжала работать в хоре Минина. Он собирался на гастроли, а в театре уже шли оркестровые репетиции. Минин не хотел меня отпускать, и мне пришлось уволиться. Мне тогда было 33 года.





Не поздно для таких решительных изменений?
Это большая редкость, чтобы кого-нибудь из хора взяли в солисты оперы. Можно сказать, я успела в последний вагон. В театре Станиславского я работала очень много. Мне всегда давали петь. Как говорила Валентина Каевченко, солистка театра, моя театральная мама, «вот Слепнёва – приходит, переобувается и вкалывает».

Переобуваться – это театральная традиция?
Не совсем. Это моя традиция. Мои коллеги никогда не переобувались в театре. В ботинках, в которых ходят по улице, они поднимались на сцену. Я же испытываю особое уважение и благоговение перед подмостками и не могла заставить себя ходить по ним в уличной обуви.
Здесь, в театре, я познакомилась со многими певцами, у которых было чему поучиться, а также с хоровыми дирижёрами Александром Тителем и Борисом Покровским. Но об этом не скажешь в двух словах. Я проработала в театре восемь лет, и ещё два года руководство сохраняло моё место на случай, если захочу вернуться. После российского театра я начала выступать в немецком.

Но почему, имея звание заслуженной артистки России, вы уехали из страны?
Я не уехала из России, просто работаю в Германии. А в России ни до певцов, ни до искусства нет никакого дела. Бесплатные кружки во Дворце культуры больше не существуют.



Что же нужно было сделать, чтобы попасть за рубеж?
Русский импрессарио Александр Гусев посоветовал мне учить немецкий язык, потому что почти все оперные театры расположены в Германии и Австрии. В Германии в каждом самом маленьком городе есть оперный театр со своей труппой. Поэтому здесь сосредоточились певцы со всего мира.
Гусев устроил мне прослушивание в Венской камерной опере, и с 1993 по 1998 год я спела там несколько партий, в том числе Татьяну. И только потом исполнилась всё-таки мечта спеть Татьяну в театре Станиславского. В Камерной опере я познакомилась с потрясающей, очень известной на Западе оперной певицей – меццо-сопрано Бригитте Фассбэндэр. Теперь она работает как режиссёр и руководит оперным театром в Инсбруке в Австрии, где я очень часто пою. Фрау Фассбэндэр – прекрасный вокальный педагог, с ней я готовлю новые роли.



В итоге вы стали солисткой театра Манхайма. Не было страшно оставить надолго свою страну и поселиться в маленьком немецком городке?
Мне предложили контракт с театром Манхайма на два года. Это произошло после прослушивания на свободное место, куда меня зазвал агент после выступления в городе Инсбруке, где я показывала свою первую постановку «Бал-маскарад» Верди. Два года! Я была в ужасе, мне казалось, что не выдержу так долго. Как я буду жить в этом небольшом по сравнению с Москвой городе, таком неприглядном? Дело в том, что во время Второй мировой Манхайм почти полностью был разрушен американцами, в том числе и оперный театр. Сейчас новое здание театра внешне напоминает скорее бассейн. В России кинотеатры выглядят приличнее. Это здание строилось в тяжёлые для Германии 1950-е годы, денег не было. Жителям города предложили выбрать: стадион или театр? Они выбрали. Кстати, стадион тоже теперь есть, построили пять лет назад. Здесь ходит такая поговорка, что люди в Манхайме плачут дважды: первый раз – когда приезжают, второй – когда уезжают.

Но место в таком театре было невероятно престижным…
Действительно, во всех музыкальных учебных заведениях изучают так называемую мангеймскую школу (это русское прочтение Манхайма – Mannheim), именно здесь был рождён оркестр в том виде, в котором он существует и поныне. Сюда привозил свои оперы Моцарт, поскольку театр в Манхайме всегда был оснащён по последнему слову техники. Здесь маэстро познакомился со своей будущей женой Констанцией Вебэр. Репертуар огромный, в оперных кругах называют Манхайм фабрикой. Каждый год около 10 премьер плюс те спектакли, которые уже есть в репертуаре. В первый мой сезон пришлось выучить пять новых ролей, во второй ещё четыре – и так каждый сезон. Новые роли, новые образы, и все самые любимые. Я полюбила и этот маленький город: здесь всё близко и удобно, спокойно и уютно. Я живу в пяти минутах ходьбы от театра. Прошлым летом была в Москве, мне даже не хотелось никуда выходить. Москва слишком большая, в ней уже просто нельзя жить.



Значит, в Германии работать лучше?
Конечно, там нет такой конкуренции, как в России, где много больших, красивых голосов. Плюс у меня по сравнению с моими коллегами по Манхайму есть преимущество: опыт жестокой конкуренции среди российских певцов. Здесь этого не знают, не знают про тех, кто дышит тебе в спину и только и ждёт, когда ты оплошаешь. Но в Германии в каждом театре есть русские. В нашем театре в основном поют славяне и американцы. Немцев мало, причина тому – структура языка. Немецкий язык очень жёсткий, рубящий, маршеобразный. А русский язык близок к итальянскому, поэтому мы и поём здесь Верди и Пуччини.

Сейчас вы – ведущая солистка знаменитого немецкого театра. Кажется, багаж профессионализма уже набран с избытком. Но, наверное, у вас есть над чем ещё работать. В чём, на ваш взгляд, есть наиболее сложные моменты?
Трудно оценить свой голос. Нет ещё такой техники, которая позволила бы в полной мере прослушать его со стороны. Поэтому всё строится на ощущениях. Только ощущения эти часто меняются. Это как аромат: вы подушились, а через пять минут уже не чувствуете его, но аромат есть, он остался. То же самое с музыкальными ощущениями.
Также нельзя останавливаться на достигнутом. Необходимо постоянно заниматься, слушать других замечательных певцов. Голос надо уметь правильно тренировать. Очень важно воспитывать вокальный вкус. Мне, например, очень нравится слушать певцов итальянской довоенной школы, сильно отличающейся от послевоенной и современной.

Всё-таки вдали от родины не каждый может выдержать долго. Есть у вас своя отдушина, к которой вы можете прибегнуть, если вдруг захочется снова назад, в свой город?
Может быть, вязание? Когда училась в школе, я вязала. У моей мамы никогда не было денег. Когда бы и на что бы я ни попросила, она всегда отвечала отказом. Поэтому я начала рукодельничать, и не только для себя, но и на заказ. И таким образом стала зарабатывать. Потом, конечно, на это у меня уже не оставалось времени. Правда, последний раз я брала крючок в руки года два назад, когда вдруг появилась потребность. Все подходили ко мне и говорили: «Ой, как красиво, а что это будет?». А я и сама не знала. Просто для успокоения нервов надо было что-то делать руками. Потом я обвязала крючком свои столовые салфетки, получилось очень красиво. Накупила кучу книжек по рукоделию, но они так и лежат. Но, думаю, руки до них обязательно дойдут.